Родники мои серебряные,              
Золотые мои россыпи….              
В.Высоцкий

Пролог

"Шел 328 год Круга Молнии, когда король агаров и алатов Иоганн Хитроумный усомнился в верности господаря нашего и герцога Матяша Медвежьи Плечи и решил скрепить союз посредством брака племянницы своей Шарлотты-Рафаэлы и сына господаря нашего Миклоша…"

       Миклош осадил коня, любуясь на белый замок у реки, такой непохожий на алатские крепости. Любопытно, какова живущая там девушка, которую, если все сладится, придется называть женой? Кошки разодрали б святош, выдумавших законный брак. В древние времена мужчине, чтоб обзавестись наследником, не требовалось связывать себя с какой-то одной женщиной. Старые боги ценили кровь, а не слова, любовь, а не обручальный браслет.
       - Красивые места, - Янош, доезжачий алатского наследника и большой его приятель с нескрываемым удовольствием глядел на цветущую равнину, - если б не агары, цены б не было.
       - Ты это только при хозяевах не брякни, - хмыкнул Миклош, - мы сюда не за яблоками приехали, а за агарийкой.
        - Ну и зря, - припечатал Янош, - из змеюки птичку не сделаешь. Мало в Алате красоток, чужачка понадобилась.
       - Красоток много, - согласился наследник, - на всех не женишься, вот и приведу агарийку, чтоб никому обидно не было. И потом, ты же сам знаешь...
       - Знаю, - лицо Яноша сразу поскучнело. В его семье агаров ненавидели даже больше, чем в доме господаря, но сила была на стороне короля и церкви, которым нравилось держать в одной запряжке кошку и собаку. Считалось, что Агария и Алат объединились добровольно. Как бы ни так! Сидящий в Крионе хитрохвостый агар с двойной короной на плешивой голове спал и видел превратить алатов в баранов для стрижки. Зимой ему стрельнуло в голову привязать дом Мекчеи к Агарии еще крепче. Отцу предложили на выбор - либо отдать в Агарию дочь, либо женить сына на агарийке.
       Витязи не торгуют сестрами и дочерьми, а жена - не стена, можно и подвинуть. Господарь при полном согласии семьи и вассалов выбрал меньшее из зол. И теперь Миклош должен привезти это зло, которое зовут Шарлотта-Рафаэла, в свой дом.
       Наследник решительно подкрутил темный ус и поправил шапку с журавлиным пером.
       - Не робей, Янчи, вывернемся. Считай это за охоту.
       - Отродясь на мармалюц** не охотился, - огрызнулся Янош, - ну да пересолим да выхлебнем.

        У Миклоша Мекчеи были черные глаза, дерзкие и веселые. Самые красивые в мире, Рафаэла смотрела в них и не понимала, как она прожила без алатского витязя почти семнадцать лет. Подумать только, утром она едва не расплакалась, узнав об отцовском решении. А сейчас готова идти в Алат пешком через все горы и реки.
        - Прекрасная Рафаэла покажет мне сад? - поклонился Миклош, и отец довольно улыбнулся.
       - О, да, сударь, - пролепетала девушка и поднялась, благословляя мать, заставившую ее надеть лучшее платье - белое с изумрудной, в цвет глаз, отделкой. Миклош тоже улыбнулся и подал даме обернутую плащом руку. Вздрогнула, выронила хрустальный бокал мать, кто-то, Рафаэла не поняла кто, пробормотал "к счастью". Дядя Карл, отец Анны громко заговорил о соколиной охоте, Миклош тронул свободной рукой темный ус:
       - Если прелестная Рафаэла боится, что роса намочит ее милые ножки, найдется рыцарь, готовый ее нести хоть до Рассветных садов.
       Прелестная Рафаэла предпочла идти сама, хотя ноги держали плохо, а голова кружилась, как в детстве, когда она нечаянно хлебнула сливовой наливки. Миклош что-то говорил, она понимала и не понимала одновременно, потому что главное было в другом, в том, что он здесь, рядом. Он нашел ее, а ведь они могли никогда не встретиться. Как страшно!
       - Что ответит моя богиня? - требовательный голос прорвался сквозь сияющую стену, отделившую Аэлу от ставшего вдруг прошлым мира, - могу ли я надеяться?
       На что? От нее что-то зависит, что-то важное для него? Да она отдаст ему все - сердце, жизнь, душу, только б он не исчез, не рассыпался белыми лепестками, как рыцари ее снов.
       - Прелестная Рафаэла молчит, но молчание может значить так много. Оно может убить, а может дать жизнь.
       - Что? - выдохнула девушка, - что я должна сделать?
       - Богиня не может быть никому должна, - голос алата стал хриплым, словно он был болен или это она больна? - но я воин, я должен знать правду. Если прекрасная Рафаэла велит мне уйти, я уйду. Я смогу жить, смогу сражаться, но мир для меня погаснет.
       Она все еще не понимала, только сердце билось часто-часто. Миклош опустился на колено и склонил голову.
       - Каков будет приговор?
       - Приговор? - пролепетала девушка, - приговор?
       - Рафаэла отдаст мне свою руку, - витязь резко поднял голову, в темных глазах сверкнули золотые искры, - и сердце?
       Аэла вздрогнула, лунный свет разбился о шитую золотом перевязь любимого. Из раскрытых окон донеслись звуки лютни - пришел менестрель, тот самый, что пел о любви, победивший саму смерть.
       - Рафаэла, - шептал Матяш, - одно слово, только одно. Да или нет?
       - Не здесь, - девушка, поразившись собственной смелости, схватила чужую руку, горячую и сильную, - не здесь. Идем.
       Они бежали через белую от ночных маков поляну, а вокруг плясали светлячки, а, может, это были звезды? Матяш молчал, но когда Аэла споткнулась, подхватил ее на руки.
       - Куда? - спросил он, и девушка, не в силах ответить, махнула рукой вперед, туда, где заросли были всего гуще, но сквозь них упрямо светилась зеленая звезда.
       - Голубка, - шептал Матяш, - белая голубка с зелеными глазами… Моя голубка…
       Поляна кончилась, над ними сомкнулись усыпанные невидимыми в темноте колокольчиками ветки, пылающие щеки остудила роса. Сюда музыка не доносилось, но где-то рядом заливался соловей.
        - Куда? - повторял Матяш, и Аэла, все еще не в силах говорить, показывала.
        Заросли барбариса, поляна уже увядших примул, форелевый ручей, живая изгородь, старая акация... Девушка тронула Миклоша за плечо, не находя нужных слов.
       - Это здесь? То, что ты хочешь мне показать?
       Это здесь, но как рассказать о повязанной ночью ленте, засыпанном колодце, алой бабочке, предсказавшей счастье?
       - Миклош…
       - Да?
       - Это… Это очень старое место. Раньше тут было… Были…
       - Сюда приходили спутники прежних? - в голосе Миклоша не было удивления, напротив, - в Алате много таких мест - Вешани, Радка, Сакаци…
       - Они и сейчас здесь, - она не будет иметь тайн, нет, не от мужа, от любимого, единственного, родного, - Миклош, я люблю тебя, только тебя и навсегда. Я умру за тебя, я… Ты - моя жизнь, я не верила… Не понимала.
       - И я не понимал, - Миклош сжал ее руку до боли, - не знаю, тут ли они, но кровью клянусь, ты будешь со мной счастлива! И будь я проклят во веки веков, если я тебя обману!
       - Миклош… Я не предам тебя, никогда не предам. Только не тебя!
       Это был ее первый поцелуй, и он был таким же, как в балладах. Нет, в четыре, в сорок раз прекраснее. Стена из белых лепестков сомкнулась, отделяя двоих от пиров, разговоров, войн, боли, смерти, старости. Аэла смеялась, плакала, шептала что-то безумное и слышала в ответ самые нужные в мире слова, а рядом, захлебываясь от весны и радости, пел соловей.


_____________________________________________________

   *       Франц Шуберт. Серенада.
   **     Мармалюца (мармалюка) - ослица-оборотень, похищающая детей. Обладает мстительным нравом и ненасытностью.