Родство по Слову

Когда прошлой весной прошлая Дума решила «исправить» Знамя Победы были возмущены не только ветераны. Волна протеста захлестнула Интернет. Заявляя свою позицию, люди выкладывали изображение настоящего Знамени Победы и стихотворение Александра Городницкого, написанное еще в 1993 году, но как нельзя лучше отражавшее общее настроение.

20 марта Александру Городницкому – ученому, путешественнику, поэту, барду, автору песен, многие из которых давно стали народными, исполнилось семьдесят пять. Обычно подобная дата – повод для подведения итогов и перечисления регалий, но для Александра Моисеевича, несмотря на обилие последних, это не актуально. Он страстно вовлечен в настоящее и не забывает о будущем. Научная работа и концерты почти не оставляют времени, но стихи и песни все равно появляются, чтобы тут же зажить собственной жизнью. Так случилось и с написанной в августе 2007 песней «Севастополь останется русским», в считанные минуты ставшей чуть ли не гимном.

— Эта песня родилась буквально за пару часов, — рассказывает несколько встревоженный резонансом юбиляр, — так иногда бывает. Я приехал на очередной фестиваль «Балаклавские каникулы», где мне предстояло выступать в роли старика Державина. Мой друг Андрей Соболев, главный редактор «Севастопольской газеты» вез меня из Симферопольского аэропорта и по дороге рассказывал о нынешней крымской жизни.

Я — человек эмоциональный, имею обыкновение доверять друзьям, тем более, когда их слова совпадают с другими источниками, а тут еще наложился «эффект места». Рассказ Андрея меня очень сильно и очень неприятно зацепил, и я распереживался не столько за весь Крым, сколько за Севастополь. Город, обретенный и дважды омытый русской, российской кровью. Говорят, по договору, согласно которому он отходил Российской Империи, последняя не имела права передавать его третьей стране. Не знаю — не проверял, да и дело не в этом. Дело в душе этого города, в тех, кто его дважды защищал, оставлял его и в него возвращался. В судьбах тех, кто теперь там живет, не хочет его покидать, не хочет отрекаться от своего языка и своей истории.

Да, так вышло, что двое не самых умных наших руководителей в разное время не в добрый час решили их судьбу. Один, сперва плясавший перед Сталиным гопака, а потом этого же Сталина развенчавший, взял да и отдал Крым Украине. Ему, думавшему, что уже мое поколение будет жить при коммунизме, и в голову не могло прийти, что не будет не только коммунизма, но и СССР. Второй то ли испугался, что Кравчук не подпишет договор о распаде Союза, то ли просто забыл о такой мелочи, как полуостров. В результате Россия не только потеряла важнейший во многих отношениях регион. Пострадало множество людей, по факту оказавшихся в чужой стране. Разумеется, так было не только с Крымом — проведенные кое-как внутрисоветские границы при распаде страны аукнулись множеством трагедий.

Увы, нынешние национальные лидеры обладают весьма избирательной памятью. Обвиняя во всех смертных грехах советский режим, отрицая то, что делалось в советские времена, они мертвой хваткой держатся за то, что им выгодно. В частности, за подаренный генсеком Крым и прежде всего Севастополь, который никогда не был украинским. Мне стало обидно, а вечером появилась песня.

Есть в Севастополе такое место — мыс Хрустальный, где стоит огромный бетонный памятник последним защитникам города. Смертельно раненого матроса поддерживает красноармеец. Именно там состоялся заключительный концерт фестиваля. Под вечерним открытым небом собралось более тысячи зрителей. Я подошел к Андрею и сказал, так, мол, и так, написал песенку, но не уверен, что ее надо петь, потому что у тебя могут быть проблемы. Посмотри.

Он посмотрел и сказал, что надо спеть. Обязательно.

Вы знаете, что запись концерта пошла гулять по Интернету? Впечатляющее зрелище. Дело не только в песне, дело в реакции зрителей, хотя зрителями подпевавших вам людей назвать трудно, они кажутся едва ли не более сопричастными.

Я начал петь. Сергей Никитин подыгрывал мне на гитаре в луче прожектора. Когда впервые прозвучало «Севастополь останется русским», по площади пошел гул, люди стали подпевать. И с каждым рефреном все громче, все слаженней. Эта песня имела какое-то взрывное действие. Потом незнакомые люди, плачущие женщины, жали руки, спрашивали, как я такое смог. Если честно, я сам уже был не рад, но было поздно — песня уже ушла

— Тем не менее на концертах вы ее поете.

— Все время идут записки с просьбами, где бы я ни выступал – в Екатеринбурге, Омске, Нижнем. Зал на эту песню встает. Кстати, когда мне опять начнут объяснять что Россия - антисемитская страна, я этому не поверю. Никогда. Потому что на концертах в русской глубинке мне заказывают две песни — «Рахиль» и «Севастополь останется русским». Абсолютно, казалось бы, разные, но имеющие одинаковое, правильное на мой взгляд, отношение к стране, в которой мы родились и живем. Мое видение совпадает с видением аудитории, и я от этого счастлив на старости лет. Потому что вижу, что не зря родился и жил в этой стране.

— Кстати об «этой стране». В ваших устах это словосочетание звучит не так, как в устах многих представителей творческой интеллигенции, вкладывающих в него презрение и желание дистанцироваться. Отчего-то считается, что гуманистические взгляды с любовью к «этой стране» не сочетаются и уж тем более не сочетаются с имперским мышлением, а у вас это как-то получается. Во всяком случае «имперских» стихов у Вас вряд ли меньше, чем «общечеловеческих».

— Ничего удивительного здесь нет. Я здесь родился, жил, что-то все-таки сделал и продолжаю делать. Я здесь хочу умереть, не то чтобы завтра, но здесь. Уезжать не хочу и не уеду. И еще я хочу, чтобы Россия, наконец, стала счастливой, даже если сам я этого не дождусь.
Сегодня мне звонили с «Радио России», спрашивали для прямого эфира, чего бы я желал. Я ответил, что желал бы увидеть свет в конце тоннеля. Они спросили: «Что, разве сейчас света нет?». «Нет, - ответил я, — но есть надежда на него».

Не знаю, пошло это в эфир или нет, но я сказал, что думаю. Я хочу, чтобы мой народ, люди, которых я считаю своими соотечественниками, стали счастливы и спокойны за свое будущее. И чтобы не делали многое из того, что делают сейчас.

Когда-то я об этом уже написал:

«Заступись ты, Господь, за Россию,
Где на воздух взлетают дома,
Дай улечься хмельной ее силе
И добавь ей немного ума.
Укажи ей во мраке дорогу
От ее ненасытных князей,
Чтоб не жить ей как прежде, убого,
Перепутав врагов и друзей…»

— Александр Моисеевич, в стихах, даже в только что процитированных, вы часто обращаетесь к Богу, но при этом не раз говорили, что не принадлежите ни к какой конфессии. Как такое может быть?

— Хотим мы этого или не хотим, но по европейскому укладу жизни все мы люди христианской культуры. Музыка, живопись, литература, история, язык, сами наши имена делают нас таковыми. Даже выросших в атеистическом СССР и искренне полагающих себя атеистами или принадлежащими к иным конфессиям. Мы росли с музыкой Чайковского и Баха, стихами Пушкина и Блока, ходил мимо творений Монферрана, Росси и Воронихина. Все мои изначальные понятия это понятия человека, воспитанного в христианских традициях, в христианском отношении к окружающему миру. И это, к слову сказать, прекрасно согласуется с моим «имперским» сознанием, у которого опять же две стороны

Понимание того, что «Имена теряют реки, образуя океан», того, что в Великой Российской империи, как ее ни именуй иначе, нет «ни эллинов, ни иудеев». Или если угодно немцев типа Пестеля и тюрков типа Карамзина или Колчака. Это одна сторона. Есть и другая…

Само собой, это относится не только к России. Как только начинается «Только для», война с языком — любым, поиски виноватых среди «понаехавших» или, наоборот, не желающих уезжать, жди беды и деградации. Это, возвращаясь в том числе, и к севастопольской теме.

— Вы пишете подчас довольно резко. Надо полагать, вам приходится выслушивать в свой адрес много «доброго»?

— Не без этого. По предыдущему стихотворению было целое обсуждение в эфире. Особенно запомнился один ныне американец, позвонивший в студию и заявивший «Напрасно Городницкий старается для чужого государства, все равно он у них Пушкиным не станет».
Ведущий меня спросил, буду ли я что-то отвечать

— Вы ответили?

— Процитировал моего друга и замечательного поэта Игоря Губермана. 

Тема была закрыта.

— Тогда еще один вопрос о «противоречивом Городницком» Вы — ученый с мировым именем и при этом, никуда от этого не денешься, живой классик.

— Я не могу говорить про себя, что я ученый или я — поэт. Я занимаюсь наукой и пишу стихи, а об остальном судить научной общественности и читателям и слушателем. Самое печальное, если ученые будут числить меня поэтом, а поэты — ученым

— Насколько мне известно, с вами случилось то же, что с Бородиным, которому химики пеняли за пристрастие к отвлекавшей от дела музыке, а музыканты — к химии

— А вот это хороший вариант. Кстати, Бородин сыграл в моей жизни особую роль. Первым спектаклем, который я увидел в восстановленном Мариинском театре после блокады и эвакуации, был «Князь Игорь». С него для меня началась мирная жизнь. «Князь Игорь» до сих пор остается моей любимой оперой, хотя не могу сказать что люблю оперу, как таковую. Скорее, симфоническую музыку.

— Александр Моисеевич, когда вы говорили о надежде на свет в конце тоннеля, вы какой тоннель имели в виду «научный», «культурный» или абстрактный, общероссийский?

— Наверное все сразу. Научный тоннель, кстати говоря, связан не столько с самой наукой, сколько с ее организацией, и здесь до света далеко.

Положение российской науки, особенно фундаментальной, бедственное, я об этом говорил и говорю всюду. Ситуация, когда доктор наук, профессор и завлаб вроде меня получает 10 тысяч рублей, кандидаты — 5 или 6, а тетушка, стоящая на проверке в метро, получает больше, иначе, чем геноцидом науки не назовешь. Поймите, я не против того, чтобы тетушка получала много, но нельзя же кричать о величии отечества и при этом гробить то, из чего это величие вырастает. Мне исполнилось 75 лет. Средний возраст члена ученого совета в нашем институте 60 –65 лет. Молодежь уходит из науки в бизнес или уезжает, увозя наше будущее в силиконовые долины. Мы теряем научные школы, а научный флот уже практически потеряли. Ломоносов, Менделеев, Капица были основой державы не в меньшей степени, чем танки и ракеты, которые, к слову сказать, тоже придумали ученые. Если так и дальше пойдет, мы лет через десять-пятнадцать окажемся на положении колониальной страны, качающей нефть, пока она не кончится. В таких условиях ни о каких нанатехнологиях и разговора быть не может, для них нужна мозговая инфраструктура. Собственная.

Кстати, чем оборачивается уничтожение науки даже в самой цивилизованной стране и как трудно восстановить утраченное, видно на примере Германии. Гитлер разогнал, а по сути уничтожил немецкую фундаментальную науку, и она не оправилась по сию пору. Научные школы не создаются за пять или десять лет. Должно смениться 2-3 поколения ученых, только тогда это даст и не желаю понимать плоды. Я не хочу трогать наших академиков, многие из которых озабочены лишь тем, как комфортно провести остаток жизни, но хотелось бы, чтобы государство, наконец, опомнилось. С «Перестройки», когда пошел распад, прошло больше десяти лет, я очень боюсь, что процесс станет необратимым.

— А что вы скажете о тоннеле «культурном»?

— Культурные проблемы не менее актуальны, чем проблемы экономические и политические. Каждый говорит о том, что ему ближе. Я с большой тревогой наблюдаю за разрушением песенной культуры, сохранявшейся в России на протяжении столетий. В Советском Союзе, чтобы кто ни говорил, была высочайшая песенная культура. Даже официальная. Достаточно вспомнить «Враги сожгли родную хату», «Темную ночь», «Надежду». Теперь песенное пространство заполоняет так называемый «русский шансон», хотя я не вижу в этом явлении ни шансона, ни русского.

Ну что в нем русского, кроме неформальной лексики, да и та, если верить ряду версий, заимствована из татарского языка. Я жил на Крайнем Севере долгие годы. И сквозь тайгу шел, и спирт пил, и за карабин, хватался, в частности при встрече с уголовниками, которые решили нашу партию «навестить». Но я не понимаю и не желаю понимать романтику блатной жизни. Я на стороне не того, кто крадет и грабит, а тех, у кого крадут. К тому же «блатнятина» в подавляющем большинстве совмещает человеческую убогость с убогостью и пошлостью текстов, музыки и исполнения.

Почему 150 миллионов нормальных людей должны ежедневно слушать про переживания того, кто к ним лезет в карман? Мы что, в зоне живем?

— Как-то не задумывалась…

— Создается ощущение, что нас целенаправленно подводят к тому, что надо жить по законам зоны. Кстати, когда в древней Дании хотели отравить короля, яд капали не куда-нибудь, а в ухо. С этой точки зрения авторская песня является одним из последних бастионов по защите духовного начала в песне вообще и в отечественной песне в частности. То же творится и в других областях. В той же литературе, с ставшей модной неформальной лексикой, в кино, пропагандирующем насилие и так далее.

Русская литература всегда имела нравственную основу, а какую основу имеет нынешняя модная, кроме разрушения ради разрушения?
Я понимаю, что все старики брюзжат. И я не исключение, но мне кажется, что позитивное начало необходимо. Творчество не может сползать к банальному источнику личного обогащения, популярности, успеха любой ценой.

— Вы имеете в виду что-то конкретное?

— Неумение щадить других и непонимание, что в этом плохого. Недавно меня пригласили принять участие в фильме, посвященном блокадным детям. И идея хорошая и нужная, и результат, как мне кажется, вышел достойным, но при этом я чуть не заработал сердечный приступ. Съемки проходили в музее истории Санкт-Петербурга. Там есть комната, имитирующая типичную блокадную обстановку - репродуктор-«тарелка» на стене, заклеенные крест-накрест полосками бумаги окна, буржуйка. Все, как было в нашем доме. Меня туда привели, сказали, что надо сейчас придут с камерой и вышли, оставив меня одного. Неожиданно громко зазвучал сигнал воздушной тревоги, и забытый за долгие годы голос закричал: «Воздушная тревога, воздушная тревога»! Со мной случилась настоящая истерика, настолько все это въелось в душу, что прошедших шестидесяти с лишним лет как не бывало. Я как-то сжался весь, прирос к месту, по лицу покатился пот, я минут десять не мог разговаривать, а они все это, как оказалось, снимали скрытой камерой. И это потом вошло в фильм. Осадок остался неприятный, и дело даже не в том, что над пожилыми людьми так экспериментировать опасно. Дело в самом подходе к чужим чувствам. Было нужно для фильма – сделали и глазом не моргнули

— Но ведь бывает и по-другому.

— Безусловно. Недавно приезжал ко мне из города Наро-Фоминска симпатичный молодой человек Дима с серьгой в ухе. Оказалось, он руководит музыкальной группой, которая называется « Дом ветров». Они играют хард-рок и собирают и исполняют морские песни, среди которых «Моряк покрепче вяжи узлы». Я написал эту песню в далеком 63 году в Гибралтарском проливе на борту тогда еще военного парусника «Крузенштерн». Ребята довольно долго считали эту песню народной, а узнав, кто автор, разыскали меня. Требовалось мое согласие на безвозмездное исполнение песни, включение в альбом и так далее, каковое я с удовольствием и подписал.

Мне приятно, когда люди другого поколения, другой песенной культуры интересуются моими песнями. Поют их, переделывают.

— Да, я слышала, что вы очень лояльно относитесь даже к пародиям.

— Какие-то пародии пишут постоянно. Недавно на Чистых прудах марш Несогласных разогнали. Я об этом ничего не знал, пока в Интернете не наткнулся на «А на Чистых Прудах взвод ОМОНа идет, избивая вагоновожатых…»

Значит песня жива и слава Богу, хотя лучше бы пародия была посвящена чему-то более жизнеутверждающему.

— Кстати об Интернете. Его обитатели, в том числе и очень молодые, часто подписываются цитатами из ваших песен, не зная, чьи они. Вас это не огорчает?

Нет. Это лучше всего для автора, когда строки помнят, а чьи они — нет.

Неторопливо истина простая
В реке времён нащупывает брод:
Родство по крови – образует стаю,
Родство по слову – создаёт народ.
Не потому ли, смертных поражая
Непостижимой мудростью своей,
Бог Моисею передал скрижали,
Людей отъединяя от зверей?
А стае не нужны законы Бога –
Она живёт Завету вопреки.
Там ценятся в сознании убогом
Лишь цепкий нюх да острые клыки.
Своим происхождением, не скрою,
Горжусь и я, родителей любя;
Но если слово разойдётся с кровью –
Я слово выбираю для себя.
И не отыщешь выхода иного,
Какие возраженья не готовь:
Родство по слову – порождает СЛОВО,
Родство по крови – порождает КРОВЬ!

Март 2008