"ПРАВДА - КАК СКАЗКА"

      14 января исполняется 9 дней со дня смерти Вадима Сергеевича Шефнера, замечательного поэта и прозаика Вадима Шефнера, чьи произведения можно смело отнести к классике двадцатого века. Всего же перу Вадима Сергеевича принадлежит более 25 книг философской лирики и многочисленных сборников прозы.

      Вадим Шефнер родился 30 декабря 1914 года (12 января 1915 по новому стилю) в Петрограде.

      "Предки мои с парусных давних времен служили на флоте. Некоторые из них достигали крупных чинов, командовали кораблями на Балтике и Тихом океане", - рассказывал Вадим Сергеевич. Оба деда писателя дослужились до адмиральских званий, а в честь Алексея Карловича Шефнера на Дальнем Востоке назван мыс. А вот отец писателя, Сергей Алексеевич, окончив Пажеский корпус, стал офицером Московского лейб-гвардии полка, а после революции - помощником командира полка в Красной Армии.

      "Смутно помнится раннее детство, когда отец был на фронте, а я с матерью жил в Петрограде. Помню траву между булыжниками на линиях Васильевского острова, серые корабли на Неве, запыленные пустые витрины Гостиного двора на Шестой линии, своды Андреевского собора, куда водила меня мать молиться за отца. Помню, дома на подоконнике долго лежала железная стрела, короткая и тяжелая, - ее привез кто-то с фронта; такие стрелы в самом начале войны немецкие авиаторы вручную сбрасывали со своих самолетов, бомб еще не было. Тупым концом этой стрелы я колол косточки от компота".

      Шефнер был ленинградцем, петербуржцем в высшей степени этого слова - и по сути своей, и по судьбе. Его жизнь - отражение жизни его родного города. Голод 20-х, врастание мальчика из дворянской семьи в новую жизнь, работа кочегаром, первые стихи и публикации, литгруппа при газете "Смена", книга стихотворений "Светлый берег" - и война.

      Белобилетник Шефнер был призван и определен рядовым в 48-й батальон аэродромного обеспечения. "Мы носили летные петлицы, но в небо не поднимались - работали на дне воздушного океана. Поскольку в непосредственное прикосновение с неприятелем наш батальон не вступал, в октябре нас перевели на снабжение по второй армейской (блокадной) норме: 400 граммов хлеба в день, притом с уменьшенным приварком. В ноябре норма стала еще ниже: 300 граммов. Начался голод. До весны дожили не все. Чтобы пополнить паек, мы стреляли ворон, хотя начальством это возбранялось... В декабре я изрядно отощал, но решающее испытание голодом было еще впереди". И еще впереди был госпиталь, затем - офицерское звание и газета 23-й армии "Знамя Победы". Тогда же, в блокадном Ленинграде в 1943 году, вышла его книга стихов "Защита".

      Только большой поэт мог отразить все ужасы и вместе с тем высокую патетику блокады в зеркале, чудом уцелевшем на стене разбомбленного дома:

Его теперь ночная душит сырость, Слепят пожары дымом и огнем. Но всё пройдет. И, что бы ни случилось, - Враг никогда не отразится в нем!

      С войны Шефнер вернулся в звании старшего лейтенанта, был награжден тремя военными орденами, медалями (позже к ним прибавились ордена Трудового Красного Знамени, "Знак Почета", Дружбы народов), но высшей наградой считал "память о тех людях, с которыми довелось мне встречаться в военные годы".

      Он продолжал писать, и его стихи нравились и читателям, и поэтам. Во всяком случае, поэт Серебряного века Всеволод Рождественский высоко оценил вышедший в 1946 году сборник "Пригород". Познакомился Вадим Сергеевич и с Ахматовой.

      "Однажды я был у Ахматовой и в Фонтанном доме, и тамошняя ее квартира запомнилась мне каким-то стойким неуютом, да и год был неуютный. Здесь же, на улице Красной конницы, жилье ее показалось мне более обжитым, ощущалась более прочная налаженность быта. И вот я, желая сделать хозяйке приятное, указал рукой на потолок комнаты, где по штукатурке вились какие-то незатейливые лепные узоры, и заявил, что это - настоящая петербургская квартира.

      - Да, - задумчиво согласилась Анна Андреевна, - ведь когда-то здесь жили петербургские извозчики.

      Она сумела вместить в эту короткую фразу и грусть, и силу своего гордого сопротивления нсправедной судьбе, и легкую, беззлобную иронию по отношению ко мне, к моему неуклюжему комплименту".

      Шефнеру не пришлось испытать того, что выпало на долю Анны Андреевны, но его путь отнюдь не был усыпан розами. Во многом из-за фамилии, которая в глазах борцов с "безродными космополитами" выглядела еврейской. Статья с замечательным названием "На ложном пути" ("Вечерний Ленинград", март 1949 г.) констатировала "В. Шефнер предстает перед читателем не современником великой эпохи, а упаднически настроенным отщепенцем".

      А упаднически настроенный отщепенец продолжал писать. Причем уже не только стихи. И эти книги оказались нужны и востребованы. В 1985 году за книгу стихов "Годы и миги" В. С. Шефнер был удостоен Государственной премии России, в 1997 году - Пушкинской премии в области поэзии, а в 1999 году, на пороге 85-летия, ему была вручена премия "Паладин фантастики".

      Рассказывает Николай Ютанов, председатель Конгресса российских фантастов "Странник":

      - Насколько я знаю из разговоров с господами писателями, Вадим Сергеевич Шефнер в восприятии коллег был совершенно уникальной фигурой. Его любили, он был вне тех не самых приятных вещей, которые характерны для писательской среды, как минимум, с булгаковских времен. На "Страннике" ко мне постоянно подходили фантасты с одним и тем же вопросом: "Коля! Почему до сих пор вы не дали "Паладина" Шефнеру? Он же заслуживает!" Я отмалчивался до последнего. Вадим Сергеевич был в возрасте, и, к тому же, был астматиком. Когда я с ним созвонился со своим "не могли бы Вы" и так далее, он ответил "Я обязательно приеду, если приступа не будет". И он приехал.

      Остались фотографии, осталось его выступление, короткое, но удивительно светлое. Зал аплодировал стоя, а он благодарил и желал всем счастья. Он вообще был удивительно светлым человеком, а шутки его смело можно назвать счастливыми в том смысле, что те, кто их читает или слышит, испытывают счастье. И всегда его проза идет рука об руку с поэзией. Не было случая, чтобы в романах и повестях Шефнера не было его знаменитых четверостиший. Фанаты знали их наизусть, выискивали, выписывали, сводили в единые сборники, которые так и не вышли в виде конечной книги".

      Они очень разные, эти поэтические вставки, чем-то напоминающие одновременно и Хармса, и Гумилева, и вместе с тем абсолютно оригинальные. От абсурда к философии и обратно - этим приемом Шефнер владел виртуозно.

      Взгрустнув о молодости ранней,
      На склоне лет рванешься ты
      Из ада сбывшихся желаний
      В рай неисполненной мечты.

      И тут же:

      Если гладко все в начале -
      Не спеши на пироги,
      Ибо ждут тебя печали
      И стервозные враги.

      Или нечто уже совершенно обериутское.

      Собака сторожила гладиолусы,
      Маячило ей счастье впереди,
      И ветер на собаке гладил волосы
      И ей шептал: с надеждой вдаль гляди!
           Но грянул гром, помялись гладиолусы,
           Их качественность снижена была
           Собака взвыла ненормальным голосом
           И умерла!

      Что до фантастической прозы, то Вадим Сергеевич сам признавал, что она выросла из поэзии: "Что натолкнуло меня на писание фантастики? Очевидно, ощущение странности, фантастичности жизни, сказочности ее. А может быть, стихи. Всю жизнь я пишу стихи, а фантастика ходит где-то рядом с поэзией. Они не антиподы, они родные сестры. Фантастика для меня - это, перефразируя Клаузевица, продолжение поэзии иными средствами". Он много писал о будущем, и будущее это совершенно не походило на привычные утопии и антиутопи. Оно светло и иронично. Там самым страшным наказанием за совершенный проступок является... разнарядка на убийство зайца в пригородном лесу, а "пенсия животным, добровольно ушедшим от своих хозяев, отныне распространяется и на кошек". Там компьютеры учатся и никак не могут научиться писать гениальные литературные произведения, а робот кончает самоубийством, не в силах пережить гибель дорогого человека. Там сельские умельцы изобретают настоящие крылья. Там нет войн, но все хорошее, что было в армии, воплощено в корпусе военных историков, эдаких рыцарей без страха и упрека (но со слегка ограниченным воображением). Будущее Шефнера невероятно и невозможно, но отчего-то начинает казаться совершенно реальным.

      Трагедия, шутка и ирония здесь живут на одной строке. Такого не смог достичь никто.

      "Также сообщаю вам интимно и консультативно, что эротизация гранулированных интегралов и пастеризация консолидированных метаморфоз вызвали во мне высокомолекулярный атавизм и асинхронный сепаратизм, что может привести к адюльтерному анабиозу и даже к инвариантному эпителиальному амфибрахию, во избежание чего прошу вас срочно прислать мне 15 (пятнадцать) рублей на 24-е почт. отд. до востребования" ("Исповедь неудачника").

      А вот сценка из "Лачуги должника", где описано сборище "ностальгистов", ведущих изысканную беседу в духе старинной вежливости: "Отведайте еще блина, милостивый гражданин!", "Чекалдыкнем по третьей, уважаемая барышня!" "Нравится ли Вам чай, достопочтенная курва?". Сегодня, глядя на опереточных казаков в фуражке войска Донского и забайкальских лампасах, или на крупного администратора, обратившегося к королеве красоты "Ваше высокопреосвященство", понимаешь, что сей эпизод плавно перешел из разряда фантастики в разряд самого что ни на есть критического реализма.

      Сейчас творчество Шефнера обрело новую жизнь в Интернете. В той зоне, где человек может быть одновременно и читателем, и писателем и издателем. Отсылок на старого петербургского поэта, вроде бы полностью принадлежащего ушедшему веку, в современной технологической Сети абсолютно чудовищное количество. Может быть, сам Вадим Сергеевич и не был в состоянии это оценить, но это явное свидетельство, что его проза, его стихи благополучно преодолели грань веков. Шефнер принадлежит к тому счастливому разряду писателей, которых, раз узнав, читают по принципу "все, что нашел".

      Какой бы строй ни стоял на дворе, Вадим Сергеевич оставался самим собой. Он никогда не размахивал ни своими наградами, ни своими былыми неприятностями, хотя в конце 80-х это стало чуть ли не тотальным поветрием. Он не стал официозным мэтром, создателем школы, и не отказался о того, что было для него свято.

      Он любил бродить по городу и читать стихи. Среди его любимых поэтов были Гумилев, Киплинг, Ходасевич, Бальмонт. И еще он никогда не забывал о войне. "На исходе дней своих я склонен думать, что к прозе приобщила меня Великая Отечественная воина".

      Одна из его немногих абсолютно реалистических вещей "Сестра печали" заканчивается поразительными словами о Любви. Его герои Он, Она и Война. Она погибла. Он уцелел, его жизнь вполне благополучна. И все равно Он иногда уходит из дома и бродит по тем улицам, где когда-то ходил с Ней. "Оттого, что я не видел, как ее убило, и даже не знаю, где она похоронена, я не могу представить ее себе мертвой. Я помню ее только живую. Она живет в моей памяти. И когда меня не станет, Ее не станет вместе со мной. Мы умрем в один и тот же миг, будто убитые одной молнией, и в этот миг для нас кончится война".

      Что ж, для русского дворянина, писателя, доброго и мудрого человека, война, наконец, кончилась. А нам остались книги и ощущение какого-то солнечного света и надежды, столько редкое для литературы теперь уже прошлого века.