Эпоха Великих перемен, в которую нам всем довелось жить, отвергла или поставила под сомнения многие ценности, доселе казавшиеся незыблемыми. Меняющийся мир всегда стремится изменить свою историю. Добрались и до Победы, причем как со стороны идеологической, так и со стороны конъюнктурно-коммерческой. Наиболее ярые ненавистники советского строя договорились до того, что догадайся СССР проиграть войну, мы бы давным-давно жили при капитализме и демократии при полном одобрении ПАСЕ. Профессиональные коммунисты и патриоты пытаются сделать войну своим политическим козырем, а коммерческие и коммерчески-творческие товарищи рвутся к юбилейному пирогу, благо он оказался достаточно жирным.

Особенно блистают работники кино и телевидения, работающие на стыке государственного финансирования, голливудских штампов и обязательного разоблачения страшного тоталитаризма вообще и НКВД в частности. В результате мы имеем то любовь русских баб и немецких пленных, прерванную НКВД-шными пулями, то все тех же русских баб, вопреки законам физики попарно таскающих здоровенные ящики с золотом и опять же расстрелянных все теми же злобными бериевцами, дабы сохранить государственную тайну, то прибившегося к штрафбату поющего романсы священника, то разбомбленную стратегическую баню.

Вызывающая смех дикость, взятая по отдельности, в целом создает неприятную картину даже не переписывания истории, а ее заляпывания, лубочной мифологизации, вовсе не предполагающей сколько-нибудь цельной панорамы. Тем не менее, как учит реклама, на любую, самую безнадежную грязь обязательно находится моющее средство, каковым в данном случае являются военные песни Владимира Высоцкого.

            Творчество Высоцкого смывает всю фальшь, всю дешевку, заставляет вспомнить, поверить, понять, пережить, как свое, накрепко связывая тех, кто воевал, и тех, кто «не видел войны и родился значительно позже». Гений Высоцкого сделал войну даже не понятной, а близкой миллионам людей, к счастью для них, не знавших, что это такое. Более того, эти песни безоговорочно приняли ветераны.

Президент Международной коллегии адвокатов Артемий Николаевич Котельников, некогда прошедший от Курской дуги до Берлина и Праги:

"Если говорить о Высоцком, то я, хоть и с некоторой натяжкой, принадлежу к поколению его "отцов", и я бесконечно благодарен Владимиру за то, что он сделал для нас. Он был младше, но стал нашим голосом, нашей памятью. Я готов подписаться под каждой его строчкой, написанной о войне.

Я знаю биографию Высоцкого, и все равно мне кажется, что это ошибка, а на самом деле он воевал. Отступал от границы к Москве и шел назад, вращая землю на запад, был разведчиком, штрафником, летчиком, подводником...

Да, конечно, он слышал рассказы отца и его товарищей, но этого мало. Тысячи фронтовиков рассказывали сыновьям о войне, а Высоцкий – один. Я считаю его гением, величайшим, русским поэтом, равным по значению Пушкину. Высоцкий – это Пушкин двадцатого века..."

И в пандан этим словам:

"Мы не можем знать войну, но мы знаем Высоцкого,– говорит студент из Нью-Йорка Артем Хачатурянц, – Высоцкий пел для всех и обо всех. Да, его эпоха уже стала историей, эпоха, но не он сам. Многое моему поколению без него было бы непонятно. Это мы – "книжные дети", не испытавшие того, что выпало нашим дедам, но не желающие стоять в своем стойле, пережевывая жвачку, ничего не помня, ничем не гордясь, ничего не желая…».

            Как же удалось Владимиру Семеновичу Высоцкому, не воевавшему и не дожившему до сегодняшнего дня стать мостом не только между поколениями, но и между прошлым и будущим, между страной, которой больше нет, и той Россией, в которой мы сейчас живем?

По крайней мере странно утверждать, что о войне удалось сказать и спеть только Высоцкому. Есть множество хороших, очень хороших и воистину потрясающих вещей. Есть военная лирика Симонова, окуджавский марш из «Белорусского вокзала» и его же «Ленька Королев», есть «Дорога жизни», «Бабий яр», «Красная стена» Розенбаума, «Бухенвальдский набат» и «За того парня», стихи Юрия Левитанского и Михаила Дудина, «Дороги» и ставший народной песней «День Победы», – но даже на этом фоне песни Высоцкого занимают особое место.

На первый взгляд кажется удивительным, что именно Владимир Семенович, а не поэты-фронтовики, создал наиболее цельную и живую картину Великой Отечественной. Совершенно очевидно, что здесь срабатывает принцип Джавахарлара Неру: «история видна на расстоянии». И для воевавших (разве что за исключением кочевавшего по фронтам «с лейкой и блокнотом» Константина Симонова, чья поэзия кажется явной предтечей военной лирики Высоцкого) мир войны был ограничен их взводом, ротой, батальоном. Они не могли охватить, прочувствовать, осмыслить всего, а, возможно, и не хотели.

Каждый из нас родом из детства, и ушедшие на фронт были людьми довоенными, их миросознание формировалась в относительно мирное время. Да, Россия всегда участвовала в малых войнах, но она их не ощущала, как нечто глобальное, касающееся всех и каждого. Даже профессиональные военные, прошедшие Испанию и Халхин-Гол, оказались не готовы к Великой Отечественной. Их психика противилась восприятию большой войны, цепляясь за привычные понятия. Да, они воевали и умирали, они стояли до последнего, защищая своих любимых, свой дом, свой город, свою страну, но им было не до обобщений (газетные передовицы не в счет).

Гармошки в землянках пели о далеких милых, темной ночью в перерыве между боями вспоминали кто детскую кроватку, кто синий платочек. Солдаты, офицеры, генералы писали письма домой, уверяя, что с ними все хорошо, они обязательно победят, вернутся и все будет хорошо. И дело не в военной цензуре, а в обычном человеческом желании не причинить близким лишней боли. Нет, тогда было не до осмысления громадности происходящего, да и потом вернувшиеся живыми изо всех сил старались вырваться их пережитого ужаса, окунуться в мирную жизнь.

«Ну что с того,что я там был. Я забыл. Я все избыл.
Не помню дат, не помню дней, названий вспомнить не могу»[1].

Настоятельная потребность вернуться в прошлое, вновь его прожить пришла позже, когда на него посягнули те, для кого понятие «победа», «родина», «блокада» были пустым звуком.

И совсем иное дело – военные дети, которые, не воевав, жили войной, которая их сформировала. Уцелевшие участники войны стремились так или иначе уйти от нее, развернуть «картинку своего бытия» в мирную жизнь. Военные дети были в отчаянье от того, что «не досталось им даже по пуле, в ремеслухе живи да тужи…» Для них война стала осью, вокруг которой вращался мир, они словно бы жили в двух измерениях, стоя одной ногой в обыденности со всеми ее проблемами, а другой в некоей реальности, где шел вечный бой, и где их жизни, их готовность к подвигу были нужны. Высоцкому удалось не только уловить, но и выразить это чувство, сделав воспринятую войну невероятно, потрясающе достоверной. Такой, что очевидцы в один голос сказали: «Да это было так, именно так и только так».

Часто говорят, что реалистичность песен Высоцкого является следствием его актерской профессии. Это так и не так, потому что Высоцкий не играл, не изображал – он жил и своими ролями и своими песнями. Он не пытался заставить других поверить в то, что он дон Гуан, МУРовец, поручик царской армии, Гамлет – в мгновения перевоплощения он сливался со своими героями и становился легендарным аристократом, следователем, русским офицером, принцем Датским... Так и в песнях, когда Владимир Семенович их сочинял и пел, он на самом деле шел на таран, вжимался в землю в ожидании атаки, стоял один против восьми, сбрасывал ненавистного седока, был загнанным волком, покинутым кораблем, взбунтовавшимся самолетом…

Поэт проживать каждую песню так, словно она была последней. Высоцкий сотни раз умирал, воскресал и вновь умирал вместе со своими героями, сгорая сам и, заставляя пусть на мгновенье вспыхнуть своих слушателей, входя по его собственному выражению «не только в уши, но и в душу». Чего же удивляться, что не выдержало сердце? Чего же удивляться, что ему верили и верят до сих пор? Верят старики-ветераны, верят ровесники, верят следующие поколения, в том числе и те, которые кто-то назвал «потерянными».

«Властители дум», некогда собиравшие стадионы и снисходительно похлопывавшие молодого актера по плечу, дескать, «не стоит рифмовать “хочу”–“торчу”» интересны разве что специалистам-литературоведам, а песни Высоцкого живы. Достаточно побродить по Интернету, чтобы убедиться в этом. Владимира Семеновича цитируют, слушают, «скачивают», его строчки постоянно мелькают в подписях шестнадцати, восемнадцати, двадцатилетних, причем самыми востребованными являются военные песни и цикл «Робин Гуд», который продолжает ту же тему смертельной схватки со Злом, хоть и с поправкой на время и место действия. Хотя причем тут время, ведь «ныне, присно, во веки веков, старина, и цена есть цена и война есть война…»

Владимир Высоцкий видел Великую Отечественную в живую, отражал ее, подавая совершенно «по-иному, то есть не как все». Он вернул ее многим ветеранам и оставил горящей, живой, неистовой следующим поколениям. Давалась это страшной, смертельной ценой, но отсюда и результат: ощущение поэзии Высоцкого равновелико ощущению истины в конечной инстанции, того, что другого понимания войны нет и быть не может.

Сегодня мы входим, если уже не вошли, в новый мир, стремительный и беспощадный, в первую очередь благодаря предоставленному выбору. Вместо заповедей, данных человечеству две с лишним тысячи лет назад, вместо черно-белого деления на пахнущее серой Зло и белокрылое Добро тысячи дорог, троп и тропинок. Вместо единственной Книги Книг, как бы ее не называли – Библией ли, Торой, Кораном или же Кратким Курсом ВКП(б) множество идеологий, теорий, лозунгов, книг. Выбор колоссален, а времени, разобраться во всем нет, и никогда больше не будет.

Более того – этот мир невероятно быстр. А значит требует мгновенного познания. И мы хотим познать все и сразу, нам нужно ускорить свое бытие, в том числе и за счет поиска и усвоения информации. Чтобы прочесть толстую книгу нужно про нее, во-первых, узнать, во-вторых понять, что нужна именно она, в-третьих найти время и заставить себя вникнуть в то, что тебе хотят сказать, а это непросто: может не хватить времени. И в этой ситуации, как никогда, необходим талант спрессовать знание и эмоции в нечто короткое, емкое, раз и навсегда запоминающееся. Высоцкий этим искусством владел в совершенстве, поэтому его стихи становятся песнями высочайшего эмоционального и смыслового накала. И обретают прочность той самой точкой опоры, оттолкнувшись от которой многие переворачивают свой внутренний мир, а, вернее, не переворачивают, а ставят с головы на ноги, обретая то, чему стоит верить и чем стоит гордиться. Человек обретает систему ценностей, кредо, свою собственную истину... То без чего жить очень и очень трудно, особенно в великой стране, выигравшей войну и проигравшей мир.

Правда – вещь обоюдоострая и трудноуловимая. Она бывает объективная и субъективная, одни и те же события можно трактовать по-разному, меняя местами следствие и причину, раздувая одно и принижая другое. Можно упирать на заградотряды и жрущих персики в смольнинских бункерах партфункционеров, можно делать из власовцев и бандеровцев борцов с тоталитаризмом, можно обзывать полководцев бездарями, не жалеющими людей и доказывать, что Ленинград следовало сдать... Все можно.

Без архивных документов и исторических исследований ощущение правды и правоты дают песни Высоцкого. Нет, он не создает благостную ура-патриотическую картину в стиле «Иван Никулин – русский матрос», в его песнях есть место проигранным сражениям, чудовищным потерям, несправедливостям, крови, боли, отчаянью, но все это не зря, не бесцельно, не бессмысленно. И это понимают все, от штрафников, которых ждет если не «вышка», то орден до идущих в лобовую атаку летчиков и таранящих вражеские верфи подводников.

Представление Высоцкого о войне выражено четко и ясно, с ним можно соглашаться, против него можно возражать, но от него нельзя отмахнуться, его нельзя выбросить из головы, забыть, объявить советской или великорусской пропагандой. Эта поэзия не дает списать войну и не только войну «за давностью лет».

Артиста театра Моссовета Александра Домогарова иногда сравнивают с Высоцким по эмоциональному накалу игры и какой-то высокой обреченности его героев, запертых среди обычных людей.

«Так, как Высоцкий говорил о войне, еще никто не сказал и вряд ли когда-нибудь скажет. И мне жаль, что не оценена по справедливости лирика Высоцкого, в которой он поднялся до немыслимых высот. Мне кажется, после Гумилева в двадцатом веке так о Любви не писал никто. Разумеется, далеко не во всех стихотворениях Высоцого звучат гумилевские темы, но Владимир Семенович был единственным, кто воспринял не форму, не поэтические приемы "царскосельского Киплинга", а его неистовый порыв к "мирам взволнованным и странным", неразрывно связанный с любовью к своей земле. Это не перепевы, ни плагиат, на который так богата советская поэзия. Это сродство душ.»

"Золотое сердце России мерно бьется в груди моей" – писал Николай Гумилев, и через десятилетия и войны ему отвечает Высоцкий:

Душу, сбитую утратами да тратами,
Душу, стертую перекатами, -
Если до крови лоскут истончал, -
Залатаю золотыми я заплатами –
Чтобы чаще Господь замечал!»

Высоцкий стал неотъемлемой частью того, что теперь называют Русским Миром. Поэт не знал этого понятия, но он для него работал и жил, и создавал своим даром. На наш взгляд основной поэтической миссией Николая Гумилева было создание и открытие миров, прорыв за горизонт навстречу неведомому, а Высоцкий смог удержать эту дверь открытый. Как сказал в конце XX века Вячеслав Глазычев: «Россию каждые двадцать лет нужно переоткрывать» – и Высоцкий переоткрыл нам войну и Россию. Он, по его собственным словам «по паспорту и по душе русский» переоткрывал Россию, в первую очередь для нее самой.

«Из-за твоего несгибаемого патриотизма все, что хоть сколько-нибудь могло задеть образ России, причиняло тебе боль." [2]

Владимиру Семеновичу доводилось бывать на Западе, но остаться там ему и в голову не приходило. В Нью-Йорке на передаче "Си-би-эс" он сказал: "Уехать из России? Я не диссидент – я артист".

Высоцкого часто не понимали, причем не только перестраховщики-чиновники, но и фрондирующая интеллигенция. В этом смысле весьма показательна история с анкетой, которую поэту предложил запомнить тогда рабочей сцены, а в последствии актер Анатолий Меньшков. Среди всего прочего Владимир Семенович написал: "Самая замечательная историческая личность -– Ленин[3], Гарибальди. Любимый композитор, музыкальное произведение, песня -– Шопен, "12-й этюд", песня "Вставай, страна огромная..." Меньшиков был этими ответами разочарован, Высоцкий это понял и спросил, что именно не нравится.

«Я сказал откровенно, – признается Меньшиков, – "Любимая песня -– "Вставай, страна огромная..." Конечно, это патриотическая песня, но..." Он вдруг с какой-то тоской и досадой поглядел на меня, положил руку на плечо и сказал: "Щенок. Когда у тебя мурашки по коже побегут от этой песни, тогда ты поймешь, что я прав. И почему я ее люблю..."

Спустя восемь лет Владимир Семенович перечитал анкету и удивился: "Ну надо же, и добавить нечего. Неужели я так законсервировался?"

Трудно сказать, что случилось бы с Высоцким, доживи он до наших дней, но он бы не отрекся ни от победы, ни от войны, ни от себя, ни от своей страны. Отрекаются ото лжи, от ошибок, а Владимир Семенович не лгал ни единым словом. Фразу, что "Поэт в России больше, чем поэт" затаскали, к тому же при всей своей эффектности она довольно-таки пуста и претенциозна. Но иногда эпоха рождает человека, который становится ее голосом, магическим зеркалом, способным показать эпохе истинное лицо. Таким избранником и заложником своего времени и своей страны и стал Владимир Высоцкий. Он ушел, не допев, недолюбив, не дожив. Ушел сразу – возможно, даже не заметив конца. Он ушел, и он остался. В своих песнях и в наших душах.

…А в небе между орбитами Марса и Юпитера кружится малая планета № 2374, открытая в 1985 году астрономами Крымской обсерватории. И имя этой планеты Владвысоцкий...